Глупые и возмутительные заявления, отрицающие необходимость или хотя бы пользу научных исследований с использованием животных, постоянно встречаются в литературе сторонников концепции "прав животных". Подобные заявления безответственны, потому что неразумны – поскольку способны склонить неосторожного человека, проявляющего естественное сочувствие к животным, тратить свои деньги на то, что противоречит его собственным интересам. По моему мнению, некоторые политики, наверное, ориентируются в истинном положении вещей и лгут преднамеренно; но не их я считаю наиболее виновными. Скорее, я склонен непосредственно обвинять некоторых дипломированных врачей, поддерживающих движение за права животных. Они фальсифицируют информацию, ложно интерпретируя высказывания ученых и искажая природу научных открытий.

Конечно, ученые могут спорить – часто очень горячо – о различных теориях, гипотезах и данных. Однако предметом обсуждения в данной статье вовсе не являются случаи, когда серьезные ученые честно не согласны между собой. Речь идет, скорее, о тех, кто, пользуясь доверием общества ко своей профессиональной квалификации, обманывают людей ради содействия планам радикалов от зоозащиты. Образование в области медицины или естественных наук склоняет других людей относиться с доверием к заявлениям такого специалиста. Подобное доверие, конечно же, обязывает специалиста быть ответственным в своих высказываниях. Однако некоторые ученые, связанные с движением за права животных, не следуют этому правилу: они, ради подтверждения своей точки зрения, прибегают к фальсификации данных. Они поступают так ради того, чтобы поддержать философов, давших им новый взгляд на вещи. В самом деле, философу Питеру Сингеру, автор культовой книги "Освобождение животных." (1975, 1990), пришлось бросать тень сомнения в отношении практической пользы экспериментов на животных, поскольку он относился к утилитаристическому крылу философии нравственности. Упрощенно говоря, утилитаризм нуждается в доказательствах, что польза от экспериментов на животных слишком мала, чтобы уравновесить боль и страдание этих животных. Рассел и Николл (Russel and Nicoll 1996) доказали, что Сингер использовал искаженные сведения для того, чтобы обосновать свой тезис, якобы эксперименты на животных приносят больше вреда, чем пользы. Хотя Сингера правильнее будет отнести к сторонникам концепции не прав животных, а освобождения животных – поскольку он признает понятие прав только в политическом отношении – тем не менее, он, вместе с философом Томом Реганом, поддерживает цели движения за права животных.

Впрочем, достаточно о философах – нам есть о чем поговорить относительно тех, кто, по идее, должен быть достаточно осведомлен: специалистов-медиков. Можно ли вообще понять, как полученное ними образование позволяет им сохранить столь глубокое непонимание сути научного прогресса? Одной из причин (или оправданий) этого может служить дидактический характер медицинского образования: для изучения истории развития медицины попросту недостает времени. Таким образом, можно получить медицинское образование – и при этом иметь смутное понятие о сложностях, связанных с научным открытием. Если же будущий врач изучал базовые предметы, предваряющие изучение собственно медицины, лишь в минимально возможном объеме – то уровень его понимания будет еще ниже. (Такие же проблемы наблюдаются, конечно же, и в системе ветеринарного образования; поэтому некоторых ветеринаров я тоже отношу к группе людей, которых в дальнейшем буду называть "знахарями"). К тому же, результат поиска по Медлайну прим. перев.> не дал мне никаких оснований считать, что обсуждаемые в этой статье люди когда-либо занимались научными исследованиями с применением животных моделей: на самом деле, большинство из них вообще никогда не занималось никакими фундаментальными научными исследованиями. Поэтому они могут, в силу отсутствия личного опыта в этой области, не понимать, что в ходе научного исследования возникают различные неопределенности и сложности.

Одним из очевидных источников недоразумений является сама концепция животной модели. Постоянно приходится сталкиваться с утверждениями, что организм животного не является точной копией организма человека, поэтому данные, полученные на животных, слишком обманчивы, и их использование препятствует прогрессу медицины (например, Barnard and Kaufman 1997; Greek and Greek 2000a). Конечно же, различия существуют – но как целостный, живой организм животного может быть менее похож на организм человека, чем клеточные культуры и компьютеры, которые критики предлагают в качестве более надежной альтернативы? Но мы, ученые, возможно, тоже неправы, потому что применяем термин "модель" слишком широко и небрежно; так, как если бы мы обдумывали и обсуждали сами с собой нашу же собственную работу.

Де Дейн, Д'Хуг и ван Зутфен (De Deyn, D’Hooge and van Zutphen 2000) представили четкое разъяснение взглядов на модель как таковую. Наиболее показательная модель – это модель гомологичная; в такой модели и причина, и внешние проявления изучаемого феномена одинаковы как у человека, и у животных. Хорошим примером для такой модели является бешенство. В изоморфных моделях могут быть сходны внешние проявления – однако причина, приводящая к таким проявлениям, различна для моделируемого объекта и модели. Еще менее показательными – но все еще полезными – являются частичные модели, в которых изучаемое явление воспроизводится лишь отчасти. Например, антихолинэргический препарат скополамин вызывает амнезию у животных, но такая амнезия лишь частично похожа на амнезию, развивающуюся у людей с болезнью Альцгеймера. Тем не менее, такая модель оказалась полезной при разработке метода лечения болезни Альцгеймера при помощи холинэргетиков, поскольку она имитировала симптомы этой болезни.

Овермье (Overmier 1992) описал понятие модели с другой точки зрения. Он отметил, что животные модели в эксперименте – это, чаще всего, аналогии. Допустим, мы предлагаем использовать в качестве модели какого-нибудь психического заболевания таких животных, которые подвергались воздействию определенных медикаментов или немедикаментозных факторов. Это можно рассматривать как первоначальную аналогию. Если, далее, "мы предполагаем, что связь между физиологическим состоянием человека и его поведением подобна связи между физиологическим состоянием и поведением животного в эксперименте, то из этого можно вывести формальную аналогию" (стр. 9). Но "материальная эквивалентность" в описании соотношения между состоянием человека и состоянием животного может оказаться невысокой (состояния человека и животного могут существенно отличаться друг от друга в материальном отношении), и в этих случаях приходится искать "концептуальную эквивалентность"; и применимость таких моделей сложнее доказать тем, кто считает несерьезной как практическую пользу от использования животных в научных исследованиях, так и необходимость этих исследований вообще. Например, крысы, жмущие на рычаг ради получения пищи, и люди, которые идут покупать пищу в магазине, в материальном отношении непохожи; но на основании некоторых общих выводов из их поведения можно создать корректную экспериментальную модель для проверки своих гипотез.

Шапиро (Shapiro 1998) посвятил целую книгу попыткам доказать, что животные модели бесполезны, поскольку не могут во всех подробностях воспроизвести состояние организма человека. Для этого он, крайне нелогичным образом, прибег к анализу пищевого поведения животных – чтобы продемонстрировать, что животные модели в этом случае ничего не дают в отношении лечения расстройств питания у людей (таких, как нервная анорексия и булимия). Однако психологи, чью "модель" он так осуждал, занимаются изучением фундаментальных основ регуляции центральной нервной системой различных аспектов пищевого поведения; вопрос же о расстройствах питания у людей они практически не рассматривают (Morrison 1998). Несомненно, большинство работ по расстройствам питания у людей именно на людях и следует производить; но в данном конкретном случае нападки на исследователей за то, что они использовали животные модели – это не более чем борьба с ветряными мельницами.

Лафоллетт и Шэнкс (LaFollette and Shanks 1993) сделали ложные выводы, исходя из довольно значительного количества научной литературы, доказывая как раз то самое свойство, присущее любой модели, которое не оспаривается ни одним ученым-исследователем: что животные модели не воспроизводят все мельчайшие детали, свойственные человеческому организму. К счастью, как Виллис и Хасли (Willis and Hulsey 1994), так и Штеймец и Гельмс Тайлери (Steinmetz and Helms Tillery 1994), озаботились разоблачением неверных толкований, допущенных Лафоллеттом и Шэнксом в отношении истории медицины.

"Знахари", целиком и полностью поддерживающие движение за права животных, охотно игнорируют даже логику, поскольку она не позволяет им успешно осуществлять их задачи: объявлять неточным любое исследование, в котором использовались животные; и предлагать другие методы в качестве якобы адекватной альтернативы. Однако они не говорят своим читателям (возможно – потому, что и сами этого не знают) о том, что ученые выбирают для своих экспериментов такой метод или методы, которые наиболее пригодны для решения стоящей перед ними конкретной задачи. Ведь вам будет вовсе не легче получить финансирование для ваших исследований, если вы планируете работать на животных; и больше денег вам из-за этого тоже не дадут. Работа с животными – хлопотное дело; их содержание требует значительных средств; а использование животных в эксперименте обременяет исследователя необходимостью считаться с рядом законодательных норм (которые, не работай он с животными, совершенно бы его не касались). Так кто же, будучи в здравом уме и твердой памяти, выберет использование животных моделей в том случае, когда животное можно с успехом заменить на какой-нибудь другой объект? Кроме того, даже элементарные соображения гуманности – и те стимулируют исследователей не использовать животных в тех случаях, когда животное можно чем-нибудь заменить.

Если то, о чем только что была речь, еще можно как-то объяснить наивным недопониманием того, как же производятся научные исследования – то никак нельзя оправдывать другой прием, применяемый в пропаганде движения за права животных: когда высказывания ученых искажают и вырывают из контекста – так, что смысл этих высказываний меняется на диаметрально противоположный. В своем "Диалоге о великих мировых системах" Галилео Галилей использовал изящный прием для разоблачения подобной интеллектуальной нечестности, к которой прибегали противники его гелиоцентрической теории. Оппоненты Галилея использовали в дискуссиях произвольно объединенные отрывки из различных трудов Аристотеля, скомпонованные таким образом, чтобы полученные "ссылки на авторитет" подтверждали все, что им заблагорассудится. Галилео написал воображаемую дискуссию, в которой участвовало три персонажа: Сальвиати (сам Галилей), Сагредо (умерший мудрый друг Галилея) и Симплицио (сборный образ оппонентов Галилея). И вот с какой речью Сагредо обратился к персонажу с многозначительным именем Симплицио: "Но, мой добрый Симплицио, то, как Вы и другие отъявленные философы получаете нужные вам утверждения из обрывков фраз, которые легко выискать в трудах Аристотеля – я тоже могу повторить, используя творения Вергилия или Овидия; и, сшивая, как лоскутное одеяло, отдельные строки их стихов – получать объяснения всех дел людских и всех тайн природы. Но зачем я говорю о Вергилии или о любом другом поэте? У меня есть маленькая книга, куда короче, чем труды Аристотеля и Овидия – но в которой содержатся все науки. После краткого изучения этой книги каждый может собрать из нее описание самой что ни на есть совершенной системы; и имя сей книге – алфавит". (Hellman 1998, pp. 13–14)

Среди "знахарей" мы можем указать немало таких Симплицио. Они выбирают из статей ученых отдельные слова и фразы (если не отдельные буквы алфавита), и конструируют из них тексты, отвечающие их собственным нуждам. О Лафоллетте и Шэнксе (1993) я уже писал. Мы с коллегой во время нездоровых дебатов на страницах Scientific American столкнулись еще с двумя представителями этого племени: Нилом Барнардом, и другим врачом, Стивеном Кауфманом (Barnard and Kaufman 1997; Botting and Morrison 1997). Я называю эти дебаты нездоровыми потому, что читатель не имел возможности самостоятельно обнаружить, что материалы Барнарда и Кауфмана испещрены такими же (и даже точно теми же) неверными толкованиями, какими они оперировали и прежде; и на которые мы обратили внимание издателей журнала после того, как ознакомились с этой аргументацией. Ответ издателей был таков: использование животных в научных исследованиях – важная общественная проблема; поэтому дебаты будут продолжаться так, как это было исходно задумано редакцией журнала. Да, все так; но у проблемы две стороны – этическая и научная. Как донести до читателей, что сильная убежденность в правильности собственных этических воззрений (что очевидно) заставляет одну группу авторов искажать – очень сильно искажать – историю медицины? В самом деле, ведь этого не заметят даже многие специалисты-медики – потому что о многих подробностях медицинских открытий нельзя узнать иначе, чем путем некоторых исторических исследований; да и сложно поверить, что профессионалы способны унизиться до обмана таких масштабов. Мы сделали для себя еще один вывод: Scientific American все это время пытались помочь движению за права животных "законно" обосновать свою позицию – чем те и воспользовались. Поскольку нельзя было рассчитывать на опровержение в этом журнале – мы с Боттингом использовали другие каналы (Botting and Morrison 1998; Morrison and Botting 1997).

Вот как выглядело одно из передергиваний Барнарда и Кауфмана: они цитировали Веберса, Адамса и Вайснэнта (Wiebers, Adams and Whisnant 1990) с целью доказать, якобы единственным путем исследования причин инсульта и течения этой болезни было исключительно изучение больных людей. Хотя правдой является то, что Веберс с коллегами предостерегали: "излишнее доверие к таким [т.е. животным] моделям способно скорее замедлить, чем ускорить прогресс науки в деле лечения заболевания" (стр.1, курсив добавлен) – они в то же время делали такой вывод: "Использование животных в обозримом будущем будет также продолжать приносить результаты при исследованиях в области изучения инсульта; наиболее перспективны такие исследования в области изучения молекулярных механизмов патофизиологии ишемии, и факторов, воздействующих на расширение пораженной области и ее восстановление. К тому же, не существует альтернатив экспериментам на животных при предварительном исследовании безопасности и эффективности средств, которые могли бы помочь больным после инсульта. Но в конечном итоге ответы на многие вопросы касательно патофизиологических причин инсульта и лечения его могут быть получены, скорее всего, не путем усилий по созданию точной модели человеческого инсульта у животных – но путем развития методов, позволяющих более глубоко исследовать метаболизм, патофизиологию, и анатомию живых людей" (стр. 3, курсив добавлен).

Нельзя не присоединиться к этим надеждам на лучшее будущее; но Барнард и Кауфман вовсе не проявляют такой же интеллектуальной широты, как Веберс и его соавторы.

Вот еще одна полуправда: Барнард и Кауфман пишут, что "для большинства видов используемых в лаборатории животныхбыли нехарактерны специфические деформации конечностей, возникающие после приема талидомида – кроме кроликов и некоторых приматов". Да разве одно только это не было бы уже существенным предупреждением? Но ведь более того: различные формы врожденного уродства наблюдались у крыс, мышей и хомяков – о чем они забыли упомянуть (Botting and Morrison 1998). Действительно, потому, что в Европе талидомид не был адекватным образом проверен, сотрудница FDA Фрэнсис Келли не дала разрешения на продажу этого средства в США. Ее позицию укрепили независимые исследования, произведенные в Европе Хелен Тауссиг, врачом-педиатром, ставшей знаменитой после работ по "синим детям" (об этом – ниже) (Nuland 1988). Подобными доводами в духе Симплицио статья просто пестрит. Один из неверно процитированных ученых – Дэвид Солсберг (David Salsburg 1997) – даже жаловался редакции Scientific American на то, что его слова были вырваны из контекста.

Любимым тезисом ветеринара Брэндона Рейнса (Brandon Reines) является утверждение, что все значимые медицинские открытия – результат наблюдений за пациентами-людьми. Несомненно, тщательные наблюдения практикующих врачей неоценимы для лучшего понимания болезни. Но Рейнс, доказывая свои утверждения, тоже действует как Симплицио. Например, вот каким образом он цитирует рассказ изобретателя пузырькового оксигенатора, используемого при сердечно-легочном шунтировании: "Сам Лиллихей говорил: "Пока существовали проблемы с нормальным током [крови], мы продолжали нащупывать верное решение … Таким образом, мы набрались опыта в использовании нашего аппарата искусственного кровообращения, и научились применять ее для людей любого размера"". Рейнс делает вывод: "То есть, д-р Лиллихей и его сотрудники научились эффективно применять аппарат искусственного кровообращения без риска для больного не в опытах на здоровых животных, а в ходе лечения своих пациентов" (Reines 1985a, стр. 52). Но что же скрывается за троеточием в цитате? А скрывается там вот что: "Так как некоторые пациенты, по нашему мнению, были слишком велики для нашей первой модели пузырькового оксигенатора, мы использовали легкие собаки. Всего около пятнадцати раз". Далее следует длительное описание способов очистки собачьих легких, которое завершается фразой, следующей за троеточием в цитате Рейнса (Wertenbaker 1980, p. 150).

Verhetsel (1986) тщательно исследовал результаты усилий Рейнса, предпринятых с целью приуменьшить вклад исследований на животных в пользу собственного тезиса, что, якобы, все значимые достижения медицины в действительности были следствием клинических наблюдений. Рейнс писал и о других направлениях исследований в кардиологии, а также комментировал историю открытия инсулина и разработку методов химиотерапии рака, при этом все время пытаясь приуменьшить вклад исследований на животных, и всячески подчеркивая, что такие исследования не приносят результатов. То, что результаты стараний Рейнса публикуются в материалах "антививисекционистических" организаций – вовсе не удивительно. В ходе проверки добросовестности обоснований Рейнса Верхцель разослал письма с вопросами тем ученым, которых тот цитировал. Ответы всех этих ученых были более-менее одинаковы: "это лишь половина нашей истории". Например, в ответ на обобщение Рейнса, якобы тестирование на животных никогда не было и не будет полезным в разработке мер по предотвращению у человека рака, вызванного воздействием химических канцерогенов, ученый-исследователь Дэвид Солсберг (тот самый, который обращался с протестом к редакции Scientific American), чьи слова цитировал Рейнс, ответил Верхцелю следующим образом: "К сожалению, невозможно проконтролировать, как будут обращаться с вашими научными публикациями те, кому на самом деле нужна не объективная правда – а всего лишь дубинка, которой они могли бы поразить своих оппонентов. … Я знаю лишь, что исследования в области рака очень сильно зависят от использования в них животных. … Фактически, одно из наиболее привлекательных новых направлений по разработке противораковых лекарств – это выявление средств, которые не позволяли бы раковой опухоли разрастаться или метастазировать в теле человека. Разработать такие лекарства, не используя мышей в больших количествах – невозможно" (Verhetsel 1986, стр. 77).

Еще один пример от Рейнса – это его представление работ С.Е.Салмона (S. E. Salmon) в области исследований рака с использованием неживотных in vitro моделей. Рейнс цитирует работу Салмона, чтобы показать, будто бы неживотные модели предпочтительнее животных. Салмон также писал Верхцелю: "Хотя лично я широко применял модели in vitro для исследований в области онкологии, и считаю их исключительно важными – по моему мнению, они никогда не смогут полностью заменить животные модели; поскольку мы всегда будем желать убедиться, что вещество, хорошо работающее в пробирке, по отношению к организму животного in vivo тоже окажется безопасным и нетоксичным. Если же мы будем поступать по-другому, то наши действия могут оказаться очень опасным для людей" (стр. 77).

Еще один пример – и мы оставим в покое Рейнса. Историк Майкл Блисс (Michael Bliss) написал замечательную книгу, "Открытие инсулина, в которой описал события, приведшие к этому открытию. В качестве введения к книге он использовал следующие замечательные слова: "Открытие инсулина в Университете Торонто в 1921-1922 году – одно из наиболее драматических событий в истории лечения болезни". Абсолютно не преувеличивая, он добавил: "Кто видел прежде истощенных, впадающих в кому диабетиков, которых применение инсулина вернуло к жизни – тот видел одно из повсеместных чудес современной медицины. Это было настолько близко к понятию воскрешения плоти, насколько это вообще возможно в нашем мирском обществе" (стр. 11). История открытия была, однако, непростой; поэтому Рейнсу (Reines 1985b) легко удалось склеить из ее обрывков правдоподобно выглядевший рассказ, который бы приуменьшал то жизненно важное значение, которое имели исследования на животных, в частности, на собаках. Николл и Расселл задали Блиссу вопрос, как он относится к версии событий, представленной Рейнсом; и получили следующий ответ: "Интерпретация Рейнсом моей работы совершенно искажена, ошибочно направлена и глупа. Я сообщил ему об этом, как только впервые ознакомился с его безумными писаниями на эту тему. … Инсулин никогда бы не был выделен, ни в Торонто, ни где бы то ни было еще, если бы ради этого не пожертвовали бы жизнями тысяч собак. Эти собаки позволили выжить миллионам людей" (Nicoll and Russell 1994, стр. 70–71).

Несмотря на это опровержение, в недавно изданной книге "Священные коровы и золотые гуси" (Greek and Greek 2000a) мы слышим все те же песни; и даже опять видим цитаты из книги Блисса, которыми авторы пытаются подтвердить все те же тезисы; за подобную деятельность в свое время Блисс сурово критиковал Рейнса. Авторы книги – семейство Грик – супруги; по специальности – врач-анестезиолог и дерматолог-ветеринар. Сама книга охватывает широкий круг вопросов, и написана в таком же агрессивно-напористом стиле, как и цитируемые выше труды Рейнса. В ней не только повторяются уже ранее представляемые борцами за права животных искаженные версии истории медицины – но и представлено множество новых примеров таковых.

В начале книги приведено некоторое количество примечательных бесед тех времен, когда авторы были студентами, соответственно, медицинского и ветеринарного вуза. По их утверждениям, соответствующие учебные курсы вселили в них уверенность, что их пациенты, люди и животные, болеют слишком по-разному, и требуют совершенно различного лечения; и, соответственно, использование животных с целью развития человеческой медицины – неоправданно. Но мой собственный опыт был совершенно иным. Мои учебные занятия и отношения с другими профессиями основаны на концепции сравнительной медицины, идея которой состоит в том, что можно изучить болезнь и научиться ее лечить, если одновременно изучать представителей различных видов. Я, например, по совместительству работаю в отделе психиатрии. Более того, знаменитый врач из Филадельфии, чья подпись стоит под Декларацией о независимости, Бенджамин Раш, настаивал на создании школы ветеринарной медицины в Пенсильванском университете (Martin 1984). Некоторые из моих ровесников проходили значительную часть ординатуры в больнице пенсильванского университета, поскольку в те времена, когда они учились (60-е годы ХХ века) в ветеринарии специализация только еще зарождалась. Cornelius (1969) перечисляет около 350 заболеваний, полностью или в значительной мере общих для человека и животных. В нашем отделении сравнительной медицинской генетики исследуют много наследственных заболеваний, которые довольно точно моделируют аналогичные болезни человека.

"Священные коровы и золотые гуси" – это книга, полная мифов, искаженных суждений и нарушений логики. Пример этих последних обнаруживается во введении. Хотя основной посыл книги состоит в том, что животные якобы слишком отличаются от человека для того, чтобы от их использования в научных исследованиях была какая-нибудь польза – Грик, в качестве довода против использования полученных от животных материалов в восстановительной хирургии, ссылаются на нововозникшую проблему "коровьего бешенства", и на возможность заражения человека изменившимися прионами, ведущего к таким же нарушениям структуры мозга, как и у больных коров. Давайте спросим у авторов: да как же такое может быть, если животные настолько отличаются от человека? Что касается мифов – то, следуя традиции, передаваемой от одного зоозащитного источника к другому – они в который раз упоминают о пенициллине, убивающем морских свинок. При этом они игнорируют литературные данные, демонстрирующие, что пенициллин очень эффективен для прочих видов лабораторных животных, а поначалу полученные на морских свинках эффекты – результат того, что испытываемые препараты пенициллина были плохо очищены; в позднейших же экспериментах бурное развитие грам-отрицательных бактерий, начавшееся после применения пенициллина, приводило к гибели грам-положительной микрофлоры, обитающей в кишечнике травоядных морских свинок (Botting 1991).

Все это – примеры расплывчатого мышления и небрежного обучения; в качестве движущей силы здесь присутствует, по-видимому, убеждение, что все, кто использует животных в своих исследованиях – члены всеобщего заговора против здоровья и благосостояния доверчивой общественности, жаждущие подзаработать на страданиях животных. Главным оружием авторов против этой предполагаемой исследовательской клики, похоже, является "переписывание" работ других людей таким образом, чтобы в результате получить доказательства того, что использование животных в медицинских исследованиях не только бесполезно, но даже вредоносно. Они заявляют, что желают вовсе не поддержать движение за права животных, а всего лишь показать, что использование животных в науке создает опасность для здоровья людей. Но даже если поверить в это – есть еще одно побуждение, заставляющее их искажать историю медицины.

Один из примеров, приводимых Грик, вызывает особую досаду. Они крайне неверно толкуют одно из наиболее впечатляющих (я бы даже сказал – устрашающих) исследований, которое мне доводилось читать (Morrison 2001a): работу Comroe и Dripps (1976), в ходе которой они определяли научные исследования, лежащие в основе 10 главных достижений кардиологии и пульмонологии за период, начиная с ранних 40-х (Morrison 2001a). По иронии судьбы, доклад Комро и Дриппса появился тогда же, когда Питер Сингер отказался от собственных выводов; ирония судьбы состояла в том, что Комро и Дриппс ставили своей целью вовсе не защитить биомедицинские исследования от нападок сторонников движения за права животных – а скомпилировать нечто большее, чем просто отдельные сообщения о ценности фундаментальных исследований для развития практической медицины. В 60-х годах в правительственных кругах набирала популярности идея о целенаправленных, ориентированных на клинику научных исследованиях; а Комро и Дриппс опасались, что подобное смещение приоритетов может оказаться опасным для прогресса медицины. В связи с этим они привлекли многих экспертов, чтобы те помогли им определить, какие же работы в исторической перспективе привели к появлению новых достижений медицины.

Грик истолковали употребляемое Комро и Дриппсом словосочетание "фундаментальные исследования" как "исследования на животных", тогда как сами авторы вовсе не вкладывали такого значения в эти слова. Например, одно из фундаментальных исследований, которое было первым шагом на пути развития электрокардиографии, было осуществлено при участии воздушного змея, ключа, молнии, и редкостного счастливчика Бенджамина Франклина <речь об эксперименте Франклина, доказывавшем электрическую природу молнии – прим. перев.> Далее Грик заявили: "Эта пара опросила "научную общественность", чтобы установить, какие открытия оказались важными. Примерно половину заполненных анкет они отослали ученым, которые производили фундаментальные исследования на животных. Вовсе не удивительно, что эти ученые сделали вывод, что эксперименты на животных бесполезны" (стр. 90). Но давайте посмотрим, с кем же консультировались Комро и Дриппс? Сначала они опросили 40 врачей, чтобы те назвали достижения медицины, которые они считают наиболее значимыми для лечения своих пациентов. Затем они разделили созданный этими консультантами список на две части – сердечно-сосудистую и пульмонологическую. Затем по 40-50 специалистов в каждой из этих областей голосовали за отдельные пункты этого списка, и, при желании, дополняли их по своему усмотрению. Далее в ходе этого исследования 140 консультантов – 70 врачей, 35 ученых, производящих фундаментальные исследования, и группа из 33 инженеров, популяризаторов от науки, а также научных администраторов из университетов, правительства и промышленности – помогали им определить те научные предпосылки, которые сделали возможным каждое из перечисленных открытий, чтобы определить их вклад в эти достижения. Как видно, в этой разнородной группе было далеко не "около половины" ученых, занятых в области фундаментальных исследований. И критически отнеслись к докладу не "многие из них" – а всего лишь один человек (Smith 1987); причем далеко не сразу же – а через 10 лет после его опубликования. Грик не приводят ни одной ссылки в поддержку своего утверждения, якобы "доклад критиковался и критикуется многочисленными учеными и врачами из-за ошибок в методологии и предубежденности" (стр. 91).

На видном месте в главе об исследованиях в области рака приведена цитата из слов нобелевского лауреата Ренато Дюльбекко (1986): "Если мы хотим понять природу рака человека – то мы должны исследовать именно людей, потому что, насколько мы можем судить, механизмы генетического контроля у различных видов отличаются". Цитату продолжает следующая традиционная для Грик фраза: "Каждое создание по-разному реагирует на физиологические и фармакологические воздействия" (стр. 126). Однако чуть ближе к началу цитируемой статьи Дюльбекко описывал обстоятельства изучения онкологических заболеваний у различных видов, и с применением различных методов; и в итоге сделал следующий вывод: "Сегодня мы находимся в поворотной точке [1986 год] изучения онковирусологии и рака в целом. Если мы хотим знать о раке еще больше, то теперь нам следует сконцентрироваться на клеточном геноме. Мы опять возвращаемся к началу исследований в области рака, но на сей раз наше положение изменилось кардинальным образом, потому что мы вооружены новыми знаниями и принципиально важными инструментами, такими, как клонирование ДНК". Продолжая эту мысль, он предлагает подход, включающий расшифровку генома человека, и, далее, проведение "исследований в области рака с использованием клеточной культуры и иммунодефицитных мышей" (Dulbecco 1986, стр. 1055; курсив добавлен) <организмы иммунодефицитных мышей не отторгают пересаженных им чужеродных тканей; поэтому таких мышей используют в онкологических исследованиях, пересаживая им клетки человеческих опухолей: это позволяет изучать на мышах уже не мышиный, а человеческий рак – прим. перев.>. Другими словами, вот как бы ученый мог обратиться к Грикам: "Мы будем использовать те методы, которые на нынешнем уровне наших знаний наилучшим образом подходят для того, чтобы решить стоящие перед нами задачи".

В другой главе, "Жалкая иллюзия разработки лекарств", Грик доказывают, что противоречивые результаты экспериментов на различных видах животных привели к отсрочке внедрения циклоспорина и препарата FK506 (такромил) – лекарств-иммуносупрессоров, препятствующих отторжению пересаженных органов и тканей (стр. 72). То же утверждение появляется и в их письме к редактору Journal of the American Medical Association (Greek and Greek 2000b). Мой коллега, Чарлз Николл, усомнился в истинности этого утверждения, и написал одному из разработчиков этих препаратов, сэру Рою Калну (Roy Calne). Сэр Рой ответил письмом к редактору (которое не было опубликовано), разрешив мне использовать цитаты из текста этого письма: "Я хотел бы отметить, что в письме д-ра Рэя Грика, опубликованного в 9-м номере Вашего журнала, … вырваны из контекста цитаты из литературных источников, и результаты опубликованных исследований, что привело к искаженному видению связи между экспериментами на животных и медицинским прогрессом. Как известно любому человеку, получившему приемлемое образование, практически каждый эффективный препарат, а также хирургический прием, имеющийся в арсенале современной медицины, достиг стадии клинического применения никак иначе, как только благодаря предварительно произведенным исследованиям на животных. В частности, если бы циклоспорин был сразу же испытан на людях, то на применение этого препарата никогда бы не было получено разрешение – потому что он способен повреждать почки человека, но не животных; и мы бы потеряли возможность использовать этот исключительно ценный медикамент. Что же касается FK506, и результатов нашей собственной работы – то выявление факта, что этот препарат был токсичен для одних видов животных, и нетоксичен для других, заставило клиницистов осмотрительно подходить к вопросу дозировки данного лекарства, что, опять-таки, позволило ввести в арсенал медицины этот исключительно ценный иммуносупрессор".

Благодаря огромному списку использованной литературы (949 источников) – конечно же, часть этих источников представляет собой пользующиеся дурной славой публикации движения за права животных – книга супругов Грик имеет солидный научный вид. Но Грик ссылаются на серьезные работы ради обоснования своей позиции даже в тех случаях, когда авторы этих работ вовсе не согласны со взглядами самих Грик. Например, чтобы подтвердить свой тезис, якобы животные не играли никакой роли в разработке препаратов для лечения гипертонии, они цитируют статью Beeson (1980). Бисон (Beeson 1989) уже выступал с критикой в адрес Рейнса за "цитирование моих слов, которые можно истолковать в том смысле, как будто бы я поддерживал антививисекционистическое движение". Более того, вышеупомянутая статья Бисона, опубликованная в 1980 году, посвящена, собственно, вопросам создания благоприятного окружения, которое бы привлекло больше молодых ученых-клиницистов, безусловно, нуждающихся в углублении понимания ими своей специальности.

Еще одна работа, которую, вопреки ее содержанию, цитировали ради подтверждения все того же тезиса: будто исследования на животных не играли никакой роли в разработке лекарств от высокого давления – ну и, кажется, ради создания как можно более впечатляющего списка использованной литературы – это очаровательное, но, тем не менее, научное произведение Комро: история научных экспериментов, лежащих в основе современных достижений кардиологии и сердечно-сосудистой хирургии, "Исследуя сердце" (1983). Приведу такой пример – супруги Грик цитируют утверждение ученого из книги Комро: "Мы не оценивали воздействия хлоротиазида на животных, страдающих повышенным давлением – а сразу перешли к клиническим испытаниям этого лекарства" (стр. 169). Однако, если посмотреть, в какой связи стоит это утверждение в книге Комро – то легко убедиться, что этот ученый, Карл Бейер (Karl Beyer), производил длительные и многочисленные исследования физиологии почек у животных; сначала – для того, чтобы выявить, каким путем из организма выводится пенициллин, но позднее полученные результаты позволили ему и его коллегам разработать препараты-диуретики. Он был убежден, что "стоит поискать вещество, которое будет выводить из организма ионы натрия, хлора, и, конечно же, воду – но не бикарбонат-ионы". Его коллеги-химики синтезировали большое количество различных веществ на основе сульфаниламида, и диуретический эффект каждого из них был испытано на животных" (Comroe 1983, стр. 300–301). Одно из наиболее многообещающих веществ было несколько видоизменено химически, и "хлоротиазид (он же диурил) появился на свет". Предположение Бейера о том, что диуретики должны помочь при лечении гипертензии, очевидным образом вытекало из результатов его многолетних работ по почечной физиологии животных. Перейти непосредственно к лечению пациентов (что было бы невозможно сделать в наши дни) ему позволили огромный опыт и развитая интуиция.

"Результаты экспериментов позволяют строить предположения, но не позволяют сделать однозначный вывод. Но если Вы уверены, что операция поможет – я уверен, что знаю, как ее сделать". Так ответил хирург Альфред Блэлок на вопрос Хелен Тауссиг, будет ли он оперировать одного из ее безнадежно больных "синих детей" (Taussig 1981, стр. 162). Грики процитировали это отдельно взятое утверждение Блэлока, и интерпретировали его в том смысле, якобы "опыты, произведенные Блэлоком на животных, провалились" (стр. 180). "Синие дети" имели синюшный цвет кожных покровов из-за различных нарушений развития, таких, как сужение легочных артерий, уменьшающее ток крови через легкие. Среди "неубедительных экспериментов" Блэлока и его технического ассистента, Вивьен Томас, были и такие, в которых они пытались создать "синюю собаку", на которой можно было бы дополнительно проверить эффективность разработанной ими техники шунтирования. Но маленький пациент Тауссиг не мог ждать. Поэтому Блэлок (поддерживаемый также и его техническим ассистентом, которая непосредственно выполняла большинство их экспериментов на собаках по разработке методов соединения артерий) произвел операцию, хотя и не был уверен, каков будет физиологический эффект шунта между подключичной и легочной артериями, и как на задыхающегося "синего" ребенка подействует нахлынувшая в легкие кровь. Но результат оказался замечательным: "После операции ее состояние значительно улучшилось" (Blalock and Taussig 1945, стр. 193). И опять мы видим абсурдность попытки Гриков доказать, будто бы эксперименты на животных не играли никакой роли в развитии медицины. Да решится ли хоть один хирург выполнять столь серьезную операцию без солидного опыта хирургического соединения сосудов у животных? Блэлок и его команда на тот момент времени уже были мастерами этого дела.

Обобщая: приемы, используемые супругами Грик (их книга была наиболее исчерпывающей попыткой такого рода), равно как и другими упомянутыми здесь авторами, сводятся к поиску в научной литературе утверждений, которые, будучи вырванными из контекста, могут быть истолкованы в том смысле, якобы авторы отрицают применимость животных моделей для развития человеческой медицины. Те ученые, с которыми было возможно связаться, и которые захотели разговаривать о некорректном использовании их слов (например, сэр Рой Кэлн), неизменно предоставляли нам правильную версию своих слов. Чтобы усилить иллюзию научности, Грики включили там и сям в свою книгу некоторое количество сведений по фундаментальным вопросам биологии. Конечно же, эти сведения были получены, в том числе, также благодаря экспериментам на животных. И тот факт, что перед широким внедрением результатов исследования в клиническую практику должна быть произведена окончательная доводка методов и оборудования, окончательное уточнение доз лекарств, итд – ни в коей мере не отменяет ценности всей проделанной до того работы.

О "знахарях"-фальсификаторах можно было бы сказать: "Давайте не будем обращать на них внимания, ведь их утверждения просто смешны". Но, к сожалению, они ведут работу среди учащейся молодежи, и занимаются популяризацией литературы, содержащей тезисы, которые неподготовленному человеку покажутся убедительными. Неготовым к их адекватному восприятию показал себя даже журнал Scientific American – вспомните, как редакция этого журнала отнеслась к их пропаганде. Поэтому давайте лучше примем к сведению афоризм, приписываемый Дагу Хаммерсколду, бывшему Генеральному секретарю ООН: "Безумец выкрикивал глупости на рыночной площади – но никто не остановился и не ответил ему. И он решил, что его позиция неопровержима".